Однако более важен расширительный смысл понятия «европейский выбор». Посткоммунистическая модернизация в странах Центральной Европы воспринималась большинством общества как приближение к «большой Европе», что отражало широкий консенсус относительно вектора политических и экономических реформ. Соответственно политическая борьба была сведена к конкуренции конкретных программ и лидеров, подчиненной «детерминанте вхождения в Европу». Такая детерминанта задавала достаточно жесткие ограничители как правилам поведения политического класса, так и содержательному наполнению их политики. Во всех этих странах сложился государственный строй в форме парламентской или президентско-парламентской республики. Такой контекст политической жизни способствовал формированию реального плюрализма, регулярным сменам власти через выборы и в конечном счете привел к «первичной интеграции» этих стран (за двумя исключениями) в «пространство Запада» (НАТО и Евросоюза).
Второе обстоятельство можно назвать «фактором европейского выбора». В узком смысле европейским выбором был сознательный возврат большинства стран Центральной Европы и Прибалтики к историческим формам своей государственности, вписанным в общий контекст политической традиции континентальной Европы. И в целом дизайн политического строя, а во многих случаях и конкретные партии «копировались» с моделей 20-30 годов ХХ в. (точнее, тех элементов демократии и общественных традиций, которые оказались пригодны для современного государственного строительства).
Первое, наиболее существенное,P роль и место России как не просто великой державы, но «цивилизационного полюса». Таковым Россия являлась на протяжении долгого исторического срока для большинства соседейP как центр империи, колониальная метрополия, покровительница славян и православных, наконец, как центр коммунистической системы (разумеется, эти множества в значительной степени накладываются друг на друга). Однако, послужив стимулом к началу трансформационных процессов, Россия не стала для большинства соседей моделью для подражания, более того, за прошедшее десятилетие она практически утратила роль «цивилизационного центра». На пространстве бывшего СССР Россия сохраняла влияние не только как самая сильная держава региона, но и как культурно-историческая «экс-метрополия», даже несмотря на подчеркнутое стремление практически всех бывших советских республик утвердить свою идентичность в иных цивилизационных координатах (европейских, тюркских и т.д.).
В первых исследованиях феномена «цветных революций» справедливо указывается на то, что они символизируют завершение процесса превращения бывших советских республик в независимые государства и сознательный выбор некоторых из них в пользу западной модели развития [3]. Подчеркнем наиболее существенный момент: для определения вектора, хода и до некоторой степени темпа посткоммунистического развития государств одним из самых главных факторов становится выбор цивилизационной модели. В этой связи для оценки нынешнего положения России важными представляются два обстоятельства.
По сути, во всех этих случаях преследуется одна цель: ослабить привлекательность «Запада» как нормативной модели, к которой может стремиться общество. Представляется, что такая установка, тем более вынесение ее на стратегический уровень, диктуется не только геополитическими соображениями, хотя нарастание трудностей и противоречий в отношениях России с Западом в последние годы имело место. Речь идет о глубокой озабоченности российского правящего класса заметными признаками тупика как во внутриполитическом, так и во внешнеполитическом положении страны.
В течение 2005 г. такая практика «критики демократии» поднялась до уровня концептуальных обобщений, высказываемых высокопоставленными государственными чиновниками, причем имеющими репутацию интеллектуалов и либералов. Об экспорте демократии заговорили как о «форме неоколониализма XXI века»; стало признаваться, что «нам больше не удастся кокетничать демократическим выбором» [2]. Устами заместителя руководителя администрации президента была заявлена концепция «суверенной демократии», в которой отсутствие прогресса в демократизации объясняется страхом утраты национального суверенитета и развала России. Тем самым признается, что «демократизация», использовавшаяся на протяжении прошедшего десятилетия как концептуальная основа для реформ, утрачивает эту роль.
Такое отрицание, как правило, проявляется по трем основным направлениям. Во-первых, подвергается критике качество западной демократии (например, драматический опыт «ничейных» выборов в США в 2000 г., некоторые ограничения гражданских свобод после событий 11 сентября). Во-вторых, с той или иной степенью жесткости отвергается правомочность «навязывания» демократии (от содействия оппозиционным организациям в зарубежных странах и звучащей на Западе критики в их адрес по поводу авторитарных проявлений до «установления демократии» силой, как в Ираке, на Балканах или Афганистане). Наконец, в-третьих, делаются заявки на некую «национальную модель» демократии. Правда, в большинстве своем «национальная специфика» преподносится в виде неких идеологических штампов («государственничество», «соборность», «евразийство», уважение традиционных авторитетов) и практически никогда не развертывается в сколь-либо цельные системы государственного или общественного устройства. На самом деле, это лишь попытка идейно обосновать отклонения от классических канонов демократии или откровенно авторитарные черты собственных политических режимов и защитить их от критических слов или действий со стороны Запада.
Успех «цветных революций», с одной стороны, породил определенную эйфорию на Западе, а с другойP спровоцировал (во многом в качестве защитной реакции на эту волну) усиление новых течений общественно-политической мысли. По сути, они отрицают (в мягком вариантеP ставят под серьезное сомнение) обоснованность самой системы координат, в которой желательным вектором развития признается демократизация или консолидация демократии.
На самом деле западная политическая наука гораздо гибче, интеллектуально мудрее и деликатнее в анализе незападных обществ. Однако, справедливости ради, отметим, что литература последних полутора десятилетий (условно периода «третьей волны демократизации») действительно более однозначна в использовании модели либеральной демократии как норматива и ориентира для иных типов общественного устройства. Это неудивительно, поскольку с падением коммунистической системы демократия лишилась телеологической альтернативы, а потому осталась «единственной игрой в городе».
Череда «цветных революций», произошедших в последние годы в соседних с Россией странах, вновь поставила на повестку дня интеллектуальных дискуссий подзабытый вопрос о закономерностях развития государств бывшего «лагеря социализма». До сего момента сравнительный анализ «демократического транзита» остается одной из самых малоизученных тем в отечественной политологии [1]. Вряд ли это можно счесть случайностью или объяснить нелюбовью к дисциплине в целом. Осмелимся предположить, что дело в специфике транзитологии как субдисциплины политологической науки. ОнаP если не вербально, то имплицитно задает систему координат, в которой успехом считается приближение той или иной страны к идеальной модели либеральной демократии западного образца, а любая стагнация, отсутствие прогресса в этом движении, тем более развитие событий в противоположном направлении рассматриваются как неудача. Тем самым здесь присутствует некая идеологическая детерминированность, с которой в России (да, наверное, и на всем пространстве СНГ) согласны далеко не все.
Переход к демократии: политика и политология
Опыт показал, что демократизация общества в качестве концептуальной основы для реформ в постсоциалистических странах стала вызывать все больше споров и сомнений. В связи с этим как в политической науке, так и в политической практике возникла необходимость более глубокого и всестороннего анализа характера демократического транзита, который продемонстрировал многообразие форм, разные скорости преобразований и даже последующее изменение их изначального вектора. Вместе с тем общая мозаика сходных процессов и особенностей развития позволяет типологизировать страны по степени их демократизации, выявить характерные черты «цветных революций» и прийти к определенным выводам относительно будущего.
Борис Игоревич МакаренкоP первый заместитель генерального директора Центра политических технологий
обновлено 4 февраля
Экспертное сообщество Беларуси
«Цветные революции» в контексте демократического транзита | XLibris | Наше мнение
Комментариев нет:
Отправить комментарий